Книга четвёртая Глава пятая
Незаметно для себя Марк уснул.
Отец Иннокентий мог не спать сутками, но организм Марка был пока еще неспособен нести тех перегрузок, которые нес отец Иннокентий, ежедневными свидетелями которых были только Бог и Ангелы.
В этом мире ничто и никому не дается даром.
Хочешь иметь Божию благодать — подставь спину свою под Божию плеть, под скорби и под злые натиски дьявола, силу которых знают только те, кто вышел на тропу войны с сатаною, на тропу войны самой непримиримой, самой жестокой, самой долговременной…
Когда Марк проснулся, был уже поздний вечер.
— Что вы думаете делать завтра? — спросил отец Иннокентий Марка.
Марк достал планшет, ввел код входа в служебный канал доступа к информации и раскрыл карту местности с закрытыми для всех прочих смертных данными.
— Вот хочу побывать на территориях бывших концентрационных лагерей: четвертый, восьмой, девятый и двадцать шестой. Думаю, что на этот маршрут одного дня мне хватит. Даже если ночь застанет меня в лесу, емкости батарей будет вполне достаточно, чтобы мне спокойно выспаться под любой сосной, даже если сверху на меня будет литься непрерывный дождь. Когда я вернусь сюда, я поменяю батареи, а севшие, думаю, что удастся зарядить от солнца или от тепла печи в доме.
— Смиряет меня Бог, — сказал отец Иннокентий, — более пятнадцати лет, как я уже не был в тех местах. Сейчас уже у меня нет тех сил, чтобы побывать там снова. Скорбные и мистически сильные места. Когда я бывал там раньше, то память прошедших там событий как-то сама входила в мое сердце. Помню, что я писал стихи и песни, которые сами легли в мою душу, когда я был тех местах, где находились эти лагеря. Вы вообще знаете, как эти лагеря были устроены?
— Нет. Этих данных у меня нет.
— Скорее всего, их почти нигде теперь уже нет. Но когда я только-только приехал в Большую Морзать, здесь еще жили старики, которые во времена своей молодости нередко бывали на территории этих лагерей, видели своими глазами страдания и быт заключенных того времени, меняли добытую на охоте дичь, картошку и другие овощи на табак и тушенку у тюремной охраны. Они мне рассказывали, как там всё было в то время.
— Это для меня тоже было бы интересно, — сказал Марк, — очень жаль, что так и не нашлось тех, кто смог бы записать эти рассказы и облечь их в правдивую литературную форму. Ведь наверняка в рассказах этих старых людей нашлось бы то, о чем стоило бы помнить нашим детям и внукам.
— Да, — отец Иннокентий задумался, — когда я слушал живых свидетелей того, что происходило на этой земле, передо мной предстала совсем не та картина прошлого лагерей ГУЛАГа, которая представлялась мне раньше. Да. Конечно же, жизнь заключенных в этих лагерях была очень нелегкой. Но находилось место и человеческому милосердию. Самое удивительное — это то, что более половины лагерей, работавших на местном лесоповале, были основаны на принципах полудобровольного начала.
— Как это так? — Марк совсем ничего не мог понять.
— Очень просто, — ответил отец Иннокентий, — советская власть придумала стимул, который заставлял работать людей в немыслимо тяжелых условиях ежедневных лесозаготовок добровольно. Тут была огромная, закрытая от остального мира территория с сетью железных дорог, с сетью заправочных станций, с железнодорожными узлами развязки и с большим штатом обслуживающего персонала из вольнонаемных рабочих. Самую тяжелую работу делали заключенные, многие из которых были осуждены неповинно. Заготавливали лес для большевистской печати, наполняли сотни вагонов короткими, прямыми, длиною около метра березовыми стволами, которые назывались «ружболванка», из которых иногда прямо здесь же, на месте, изготавливались приклады для винтовок и автоматов того времени, в огромных объемах ежедневно вывозился строевой лес и лес для постройки и отопления тепловых электростанций. На территории лагерей бурились скважины, дававшие лагерю чистую воду. Делались небольшие пруды, из которых брали воду для изготовления кирпича. Сам же лагерь делился на две части. Основную часть лагеря занимали длинные деревянные бараки для заключенных, оборудованные печами, изготовленными из больших железных бочек. Поселок для тюремной охраны и вольнонаемных рабочих стоял отдельно, обычно на входе в основной лагерь, где содержались заключенные, и был оборудован по условиям того времени очень даже небедно. При поселках охраны разводились яблоневые сады. Территория тюремных бараков по всему периметру была окружена двумя рядами колючей проволоки, натянутой на высокие четырехметровые столбы, которые окаймляли широкие просеки, в каждом конце которых на расстоянии прямой видимости стояли деревянные пулеметные вышки с круглосуточно дежурившей на них охраной. По ночам эти просеки непрерывно освещались электрическим светом, столбы от которых я в те времена видел. Но теперь все это, наверное, уже сгнило, за исключением того, что содержит в себе высокий процент смолы. Основная масса заключенных подписывала договор с советской властью о том, что пребывание в сети этих лагерей будет учитываться им, как год за два. Если заключенный, к примеру, получал десять лет закрытого режима, то, подписав договор, если он ежедневно выполнял свою рабочую норму на лесоповале, он выходил на свободу через пять лет, если получал восемь — выходил через четыре, ну и так далее. Но это не везде так было. Были лагеря для особо опасных преступников и для военнопленных, где людей изматывали на убой. Местный жители неоднократно говорили мне, что нравственность заключенных того времени, особенно до начала Великой Отечественной войны, была очень высокой. Группы заключенных по десять, пятнадцать и двадцать человек ежедневно работали без конвоя, эти люди назывались «бесконвойники». Местные жители и жительницы часто сталкивались с бесконвойными группами в лесу во время сбора ягод и при переходах из одного села в другое. И за десятки лет существования здесь более чем двадцати концентрационных лагерей не было ни одного случая воровства, ограбления местных жителей или изнасилования местных женщин и девушек. Когда я слушал эти рассказы, мне поневоле приходило на ум, что большинство находящихся здесь на лесоповале людей были люди глубоко верующие в Бога и, не исключено, что Святые. Питание тех, кто работал здесь на условиях год за два, было качественным и калорийным. Заключенные регулярно получали сало, мясо и рыбу и питались лучше, чем местные жители. Это историческая правда. Те, кто содержал лагеря, хорошо понимал, что если заключенного не накормить досыта, то он не сможет выполнить ежедневную норму на лесозаготовках. Отношения между тюремной охраной и заключенными строились на принципе «ты не создавай проблем мне, я не буду создавать проблем тебе». Условия пребывания в лагерях для основной массы заключенных, конечно же, были нелегкими; во время комаров и слепней я, бывает, даже из дому опасаюсь надолго выходить. Заедают грешного просто на смерть… Но как бы там ни было, для тех, кто был физически здоров, местные лагеря были возможностью увидеть своих родных на полсрока раньше, чем в другом лагере. Так вот, сеть этих лагерей ГУЛАГа, которая называлась здесь УнжЛаг, кормила эту часть нашей страны с помощью дармовой рабочей силы осужденных. Кто-то отбывал свои сроки действительно за дело, но много было и таких, кто сидел здесь по доносу, клевете или по чьей-то зависти.
Отец Иннокентий замолчал.
Молчал некоторое время и Марк.
Перед его глазами вставали картины отнюдь не простого для нас прошлого.
…
— А у вас не сохранились стихи того времени?
— Нет, я не вел записей. Все осталось, только в памяти.
Марк промолчал, но отец Иннокентий, взглянув на его лицо, молча вышел в кладовую и вернулся с гитарой.
.
На нейтральной полосе
Не включен свет.
Вышек нет,
Нет пулеметчиков на них.
Не лают псы.
Не слышен окрик часовых.
Я молча…
Положил цветы…
И молился
О тех, кто не видал родных,
О тех, кто радости не знал,
И о мучителях лихих,
О тех, кто кровь здесь проливал,
О тех, кто в муках умирал,
О тех, кто Бога призывал,
Своих мучителей прощал
И тихо в Небо улетал…
.
(Голос отца Иннокентия, казалось, взлетел к самым Небесам)
.
Небо, молитвы мои прими.
Небо, прости мне мои грехи.
Небо, всех нас помяни
Страданиями Русской земли!
.
Скорбное, скорбное место.
Скорбные, скорбные слезы.
Ужель мы забудем, что Крест их
Встал в Вечность, но не на погосты!
.
Нет могил.
Нет Крестов.
Нет оградок,
Лишь лес и трава.
Свечи слез
Здесь не льют об ушедших.
Память краткая чья-то
Уснула.
Не поют панихиды
О павших.
Но я слышу,
Как Ангельский хор
В Небесах прославляет Творца,
В Небо взявшего
Всех, здесь страдавших…
И во мне умирают слова.
Моя память не в силах вместить,
Вижу тысячи лиц,
И земля
Почернела от пролитой
Крови.
Слышу крик
Журавля,
Это души нам с Неба
Трезвонят!!!
.
Небо, молитвы мои прими.
Небо, прости мне мои грехи.
Небо, всех нас помяни
Страданиями Русской земли!
.
Скорбное, скорбное место.
Скорбные, скорбные слезы.
Ужель мы забудем, что Крест их
Встал в Вечность, но не на погосты!
.
Слышу стон,
Чью-то боль.
В сердце входит
Судьба роковая.
Не виденье,
Не сон…,
Это плачет земля
Родная.
И растут
На земле,
Словно память о павших,
Цветы.
Помолчи.
Поскорби.
И, Бог даст,
С лица слезы утри…
.
Небо, молитвы мои прими.
Небо, прости мне мои грехи.
Небо, всех нас помяни
Страданиями Русской земли!
.
Скорбное, скорбное место.
Скорбные, скорбные слезы.
Ужель мы забудем, что Крест их
Встал в Вечность, но не на погосты!
.
Место скорби
И плача
Уже в Вечность ушло.
Может, чья-то душа
Здесь не пела.
Вновь во мне умирают слова.
Скорбь ушедших не радует душу.
Но я знаю, что память жива,
Словом гордым своим,
Гордым сердцем своим
Эту память я не нарушу.
Я в молчании слезы пролью
О всех тех, кто здесь в Небо ушел.
Я ведь Русский,
Коль здесь я стою.
Значит, избран я Богом на то,
Чтобы память о тех,
Кто ушел, кто простил,
Я в душе своей Свято
Хранил.
.
Небо, молитвы мои прими.
Небо, прости мне мои грехи.
Небо, всех нас помяни
Страданиями Русской земли!
.
Скорбное, скорбное место.
Скорбные, скорбные слезы.
Ужель мы забудем, что Крест их
Встал в Вечность, но не на погосты!
.
Бог нас всех
Скорбью тех, кто ушел, испытует.
Что мы выберем:
Смех?
Иль молитвы о тех, кто страдал?
Моя совесть, не спи.
Моя совесть, проснись,
Где мы будем?
Если память о тех, кто ушел,
В нас умрет,
То мы русские ли — коль забудем?
Что Россия стоит на крови
Всех, кто в Небо ушел
И пред Богом стоит,
Чтоб мы жили не зря,
Чтобы наша земля
Родила вновь Святых,
С Неба взявших Кресты
И избравших Христовы пути.
.
.
Небо, молитвы мои прими.
Небо, прости мне мои грехи.
Небо, всех нас помяни
Страданиями Русской земли!
.
Скорбное, скорбное место.
Скорбные, скорбные слезы.
Ужель мы забудем, что Крест их
Встал в Вечность, но не на погосты!
.
.
— Спойте что-нибудь еще, — попросил Марк.
— Хорошо, — без долгого уговора согласился отец Иннокентий, — я спою вам две песни, которые я никогда бы не стал петь в обществе. Первая песня — не моя. Ее сочинил Володя Горбунов. Песня у него получилась наивная и немного нескладная, но в ней есть тот самый аромат поэзии, который почти всегда присутствует в стихах начинающих поэтов. С годами, поэт оттачивает свое мастерство, но аромат первых нескладных юношеских стихов уходит в небытие. А жаль. Если песню Володи слушать чистым и незамутненным страстью строгого суждения сердцем, то можно увидеть, сколь точно Володя подметил некоторые стороны человеческой жизни. Вторая песня — моя. Но она настолько личная, что я никогда не рискнул бы вынести её на суд недоброжелательного слушателя.
Отец Иннокентий немного размял пальцы и с почти детской простотой сказал:
— Давно уже не играл, так пальцы слушаться не хотят, как следует. Но на две песни, я думаю, пороху у меня хватит.
.
Душа человека — это нежная птица,
Та, что ищет приюта везде,
Доверчиво… тянется к свету,
Только свет тот всегда вдалеке.
Почему, почему — я не знаю,
Я не знаю: зачем мы во тьме?
Я из тьмы улетаю,
Нет покоя душе нигде.
.
Сколько раз верил я
В то, что где-то есть свет.
Сколько раз я летел,
Но все к ложному свету.
Сколько раз я шептал:
«Это точно мое», —
Но потом узнавал:
Ненадежно все это.
.
Смех сквозь зубы встречал,
Злых насмешек жестокость.
Все же Крест свой я взял,
Пусть наивно, у Бога.
И сказал сам себе:
«Лучше пусть пропаду,
Но назло злой судьбе
Путь я к Богу найду».
.
Улечу, улечу — не к мечтам, не к стихам.
Улечу, улечу — прямо к Божьему Свету.
Улечу, улечу — к Райским Божьим садам,
Где светло и легко детским душам поэтов.
.
Душа человека — это нежная птица,
Та, что верит в любовь, та, что ждет лишь тепла,
Но на мертвые ветви садится.
.
Душа человека — это нежная птица,
Та, что ищет любовь, но находит лишь тьму
И столь часто к пустому стремится.
.
Душа человека потерянной птицей
Все летит и летит, но не знает куда…
И не знает, где ей приземлиться.
.
— А теперь моя песня.
.
Я сгораю, сгорел,
Я сгорел на огне искушений.
Телом, духом истлел,
И во мне умерла суета.
Я на Небо взлетел,
Но на Небе нет Ангельских пений,
Там на Небе Безмолвье ума.
.
Далеко, далеко…
Дух мой к Богу стремился.
Я летел и летел,
Все выше и выше…
И однажды меж звезд
Очутился,
И земные я песни
Не слышу.
.
Там, где я, не поют.
Там, где я, нет цветов.
Там, где я, Тишина
Из Покоя без снов.
Я лечу над туманом,
Над морем.
И сгораю в молитвах дотла
И страдаю, не ведая
Горя.
.
Песни все — о Христе,
Песни все — лишь о Боге.
С песней радостно мне
Умирать при дороге,
По которой идут в мраке
Толпы людей,
Нет, они не добры..,
Но и я не злодей.
.
Я бы спел им о том,
Что есть Свет в вышине,
Я бы спел им
Все песни о Боге.
Но на Небе нет слов,
И я просто молчал,
Слышал топот подков
И душой умирал.
.
Далеко, далеко
Улетаю я мыслью.
Как же с Богом легко,
Жизнь без Бога не мыслю.
Тьмы не пить мне людской,
Песен злых мне не петь,
Я мечтаю в молитвах
Ко Христу умереть.
.
Злая честность ума
Мне от Бога дана.
Говорю и пишу
То, что знаю и слышу.
Если клял я судьбу,
Если тяжко грешил,
То словами о благе
Тишины не нарушу.
.
Как не стыдно мне лгать,
Говоря о Святом?
Как не стыдно себя
Почитать за поэта?
Я покаюсь пред всеми
И навек замолчу,
Позабыв о себе
И о мнении света.
.
Душа боли полна,
Злой, бесчувственной боли.
Не чужой, но своей.
Это правда — не лгу.
Плачет, плачет душа,
В Небо, вдаль улетая,
Божью Милость взыскуя,
Как чужую судьбу.
.
Знаю, я недостоин
Песни Господу петь.
Так хотя бы достойно
Перед Ним умереть.
И убитой душою
Я у Бога прошу:
«Не судись Ты со мною,
Как я не сужу.
.
Не суди меня строго,
Все во мне — суета», —
Пусть к безмолвью дорога
Будет снова не та.
Но я верю и знаю:
Бог Любовь, Бог есть благ!
Я пред Ним умираю
И лечу в облаках.
.
Далеко, далеко…
Там, внизу, суета.
В Небе мне так легко,
А внизу все не так.
Я сгораю, сгорел,
Телом, духом истлел.
О молчаньи пред Богом
Дух мне песню пропел.
.
Да. Я жить не хочу.
На земле все — обман.
Да, я Бога люблю.
Только Богом, не сам.
Если Бог позовет —
Я к Нему улечу,
А без Бога полет…
Лишь во тьму…. лишь во тьму…
Книга четвёртая Глава шестая
На следующее утро Марка разбудил полевой компьютер.
Отца Иннокентия в доме не было.
Марк раскрыл спутниковый мобильный.
— Слушаю.
— Сейчас скоро в дом может зайти отец Иннокентий, — услышал голос Николая Юрьевича Марк, — передай ему телефон и скажи, что я хочу переговорить с ним «тет-а-тет».
— Хорошо.
Марк отключил телефон, положил его на тумбочку и оделся.
Когда отец Иннокентий вошел, Марк сказал:
— С вами хочет поговорить генерал-лейтенант Головнин. Это глава управления отдела расследований предварительных угроз, мой непосредственный начальник. Вот спутниковый мобильный. Канал связи засекречен, поэтому о вашем разговоре не будет знать никто. Пока вы будете разговаривать, я прогуляюсь на улице.
Марк вышел.
НикЮр разговаривал с отцом Иннокентием около часа; о чем они говорили, Марк не знал, но очевидно, что разговор был серьезный.
В то время, пока Марк ел перед выходом по задуманному им маршруту, на его планшет пришло сообщение.
«Марк, всё что связано с именем Мистерова Л. Г., я удаляю из всех архивов. Оборудование непрерывной связи можешь отключить. Головнин».
Марк ничего не стал уточнять. Он перевел полевое оборудование ССД на режим максимального энергосбережения, оделся, переложил в отдельный контейнер запас пищи и воды на трое суток и всё, что могло понадобиться ему в пути.
— Я пошел, отец Иннокентий.
— Помоги тебе Бог.
Путь Марку предстоял неблизкий.
Спустя час ходьбы от Большой Морзати Марк вышел на старое узкоколейное железнодорожное полотно на котором рельсы по большей части давно уже отсутствовали, но в особо труднодоступных местах, за болотами, они так и остались не затронутыми железной лихорадкой прокатившейся и по этим безлюдным местам.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»…
Размеренно читал Марк внутри своего разума одну Иисусову молитву за другой.
В душе его зарождалось некое новое, незнакомое, живое и никогда прежде им не испытываемое чувство.
Марк прислушивался к самому себе.
Он долго никак не мог ясно определить внутри себя характер того, что в нём начинало оживать… Помимо покоя, который обволакивал его душу, и, казалось, даже сам воздух вокруг него делал иным, он начинал чувствовать внутри себя, как будто в середине его груди начинал течь некий тихий, сладостный, невидимый, но все же ясно чувствуемый его душой ручеек.
Этот ручеек был совершенно невидимым. Не имел он ни цвета, ни вида, но все же он был живым. Чувства, которые он при этом испытывал, не напоминали Марку ни одно из прежде испытанных им чувств.
Когда Марк на краткое время отвлекался умом от молитвы, этот ручеек становился слабее, когда же он начинал молиться внимательнее, ручеек становился более живым и чувствовался яснее.
Казалось, что воздух становился вокруг Марка прозрачнее, чище и спокойнее, а в глубине этого покоя почивала природа.
«Как много теряет для себя человек, не имея возможности быть в полной тишине и одиночестве, — думал про себя Мрак, — жизнь в городе, с его обилием машин, шума, удобств и ежедневной одуряющей суеты, противоестественна для духа человека… Но ведь многие уже просто не в силах преодолеть обстоятельства, привязывающие их к городам, хотя и чувствуют, что утомляющий повседневный темп города становится для них почти нестерпимым. Работа, семья, дети, квартира. А что держит его в городе? Да уж, если рассудить трезво и взвешенно, то ничего. Работу можно и по боку пустить. Юля? Так она сама всегда с радостью рвется на природу. Может, пора уже поменять стиль жизни?
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»…
Ручеек то становился яснее, то на какое-то время утихал, но когда Марк налегал на молитву с большим вниманием, ручеек непременно спустя какое-то время оживал сильнее. Интересным было чувство, исходящее от этого духовного ручейка. Марк не слышал слов, не видел видений, но внутри его будто забил источник чистой ключевой воды, которая на вкус вроде бы не меняется, а сколько не пей, а пить эту воду все равно хотелось ещё и ещё.
«Если это и есть чувства верующего человека к Богу, то ради одного только этого чувства стоит жить», — подумал про себя Марк.
Марк был верующим новоначальным, он не имел ни малейшего представления о том, что с годами этот ручеек может превратиться в мощную могучую реку и, наконец, в Огонь такой силы и Могущества, о свойствах которого могут судить только монахи-отшельники, удаляющиеся от мира и особенно от многословия.
Изменился и мир вокруг Марка. Казалось, что каждое дерево, мох, каждая травинка, грибы, встречавшиеся на дороге, прошлогодние листья, которые на мху могут сохранять свой прежний вид в течение всего года, и белка, любопытно глядевшая на него из за ствола, пребывали в непостижимой гармонии с их Создателем и Богом. Все славило Христа. Славило видом. Своей умиротворенностью. Славило покоем и смиренной покорностью, всем тем переменам, что им посылал Господь… А он?! Что он такое, Марк?! Кто он?! Что он сделал для Бога и что мог бы сделать для Него в будущем?
Ответы на эти вопросы были для Марка неизвестны.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»…
«А ведь неправильно я жил прежние годы, — думал про себя Марк, — ни молитвы, ни покоя в душе. Да. Старался жить по совести, хотя это не всегда удавалось… Что поделаешь, нет человека без греха».
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»…
Километры уходили за километрами. Старое железнодорожное полотно рассказывало Марку, увлекавшемуся в школьные годы топографией, свою незатейливую историю.
Вот железнодорожная развязка, на которой перегружали с вагона на вагон лес. Вот тут стоял фундамент дома, где, очевидно, жил станционный смотритель и охрана. Одна ветка уходила в сторону четвертого лагеря.
Перед Марком словно оживали картины прошлого этих мест. Оживали с необыкновенной ясностью и четкостью, на которую не был способен человек, без особой помощи со стороны духовного мира.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»…
Неожиданно для себя Марк ясно увидел внутри себя скопления коротких, по современным меркам, составов с лесом, лица охранников, их быт. Простую алюминиевую посуду, стоящую на столе дома. То время от времени навстречу идущему Марку вдруг медленно, мерно и совершенно бесшумно выплывали из далекого пространства прямой, как стрела, железнодорожной ветки вагоны с лесом и тепловозом, которым управлял всего лишь один человек. Состав полз очень медленно. Проходил сквозь Марка и уходил дальше.
Марк оглядывался, провожал его задумчивым взглядом и ничему не удивлялся.
Привыкший к непрерывному самоанализу, Марк ясно понимал, что его всегда крайне далекий от экзальтации трезвый и практичный ум не был способен рождать подобные картины.
Картины рождались сами собой.
Плавно сменяли друг друга и уходили в небытие, оставляя лишь внутри души Марка спокойное чувство познанного.
Кто был хозяином этих мягко действующих внутри его души видений которые то приходили, то уходили не нарушая мира внутри его души?
Марк не знал ответа на этот вопрос.
Внимательной молитве эти видения не мешали.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»…
Когда Марк вышел на территорию бывшей заправочной станции, где даже спустя полвека так и не выросло ни одного дерева и до сего дня стоял густой запах дизельного топлива, он ничего внутри себя уже не видел. Хотя всё на этой станции сохранилось очень хорошо. Несколько полотен рельс, старые помятые железные бочки и наполовину врытые в землю цистерны под топливо.
В лесу раздался треск сучьев. Марк, памятуя уже полученный им два дня назад урок, который ему преподал местный хозяин леса, не стал дожидаться, когда топтыгин начнет еще одну игру с его нервами, и решил начать игру первым. Он взял камень и громко постучал по старой измятой бочке из-под дизтоплива.
Приближающийся к нему треск сучьев мгновенно стих и больше не повторялся.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»…
Марк раскрыл планшет, сверил свое месторасположение по раскрывшейся карте, подумал о маршруте в целом и решил пройдя три километра вперед, побывать на территории двадцать шестого лагеря, а потом вернуться по этой же центральной магистрали назад, свернуть на ветку, ведущую в четвертый лагерь, а дальше — как Бог даст. Отдохнув минут десять, Марк направился по высокой глинистой насыпи дальше. Трава на глине почти не росла, но следы на насыпи отпечатывались четко и оставались надолго.
Старые и свежие следы медведя, кабана и лося встречались часто, но на всем своём пути Марк не встретил ни одного человеческого следа.
От двадцать шестого лагеря почти ничего не осталось, кроме двух больших печей, в которых заключенные выжигали раньше кирпич, нескольких искусственно сделанных холмов высотою около пяти метров, двух прудов и выродившегося яблоневого сада на окраине леса.
Почему на территории этого лагеря спустя полвека после того как лагерь был закрыт не выросло ни одного высокого дерева? Для Марка это осталось загадкой.
Перед взором Марка встали длинные большие бараки слева от железнодорожного полотна, справа стояли дома и бараки поменьше, где жила тюремная охрана. В пятистах метрах от лагеря находилось место, где хоронили заключенных. На местах старых, почти полностью уже сгнивших лежневых дорог и на месте кладбища покачивали своими головами высокие сосны, но на месте самого лагеря — ни одной.
Почему?
Коротко помолившись о всех тех, кто здесь раньше жил, Марк повернул в обратный путь.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
К территории четвертого лагеря вела на удивление чистая березовая, прямая, как натянутая струна, аллея.
При входе в четвертый лагерь что-то подсказывало Марку, что это был лагерь с особо строгим режимом содержания заключенных, да и кладбище здесь было больше, чем в том лагере, где он был прежде.
На ум Марка опустилось полное молчание.
«Удивительное состояние, — думал про себя Марк, — в уме ни одной мысли и ни одного слова, но душа переполнена чувством глубокого внутреннего сострадания ко всем тем, кто здесь безвременно закончил свой жизненный путь».
Перед мысленным взором Марка то медленно, то быстро проходили лица и судьбы. Кто-то невидимый рассказывал Марку таинственные бессловесные рассказы о тех, кто здесь когда-то жил. Как на территорию этого мужского лагеря попало несколько заключенных женщин, Марк не знал, но он помолился и о них.
На душе стояла удивительная тишина и покой.
В этом месте не было слышно пения птиц.
Почему?
Марк не знал этого.
Лагерь был очень большой, с четырьмя прудами и множеством больших хозяйственных построек, стены которых давно уже почти без следа сгнили, но небольшие возвышения земли с торчащим из нее металлоломом ясно указывали на назначение этих старых останков зданий.
Территория этого лагеря заросла редкими низкорослыми раскидистыми соснами.
На территории восьмого лагеря сквозь железные кровати тюремной охраны проросли высокие толстые сосны, но на территории самого лагеря — опять низкорослый очень и очень редкий лес.
Почему это были кровати тюремной охраны, а не заключенных?
Потому что заключенным полагались деревянные нары, а не кровати с железной сеткой.
Мир загадок и мир отгадок. Мир сосредоточенной молитвы о всех здесь усопших. Мир глубокого внутреннего покоя. Мир удивительный. Мир манящий. Мир мистический.
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного»,
На переходе из восьмого лагеря в девятый, справа от Марка появился бледного вида человек и стал настойчиво просить молиться о нем, потому что он был большой грешник и погиб в этих местах без покаяния.
Но что-то внутри Марка подсказало, что это полупрозрачное привидение не от Бога, но что это дьявол пришел искушать его.
«Зачем дьяволу искушать меня? — подумал про себя Марк. — Чего он хочет добиться?»
«Доверия, — услышал Марк внутри себя чей-то спокойный голос, — если ты будешь безрассудно доверяться пришедшим из иного мира видениям это разрушит твою душу».
— Я читал об этом в книге о грехах человеческих, — тихо вслух сказал Марк, — но там не были описаны признаки как отличить истинные видения от ложных.
«Истинные видения погружают душу в безмолвие, ложные лишают вначале безмолвия, потом покоя, а потом уходит смирение из молитвы к Иисусу Христу. Бог не любит многословия, а демоны многоречивы».
— О демонах я ничего не знаю, — честно сказал Марк, — у меня нет опыта общения с ними, а то, что Бог не любит многословия, это видимо так и есть… В этот день в моем уме вообще все идет не так, как ранее. Слов почти нет, но успеваю подумать о многом.
«Это молитвы твоего духовного отца».
— А разве у меня есть духовный отец?
«Твои изменения породил отец Иннокентий своей молитвой о твоей душе, но захочешь ли ты стать послушным сыном ему, будет зависеть от тебя, а не от него».
— А он согласится стать моим духовным отцом?
«У него спроси…»
Марк размеренно шел, не прибавляя темп и не снижая его. Организму надо было втянуться в те нагрузки, которые ждали его в ближайшие дни.
Путь к девятому лагерю оказался тяжелым. Полотно узкоколейки так сильно заросло густым ельником, что продираться сквозь него было очень нелегко. То там, то здесь попадались лежащие в лесу и наполовину вросшие в землю колеса от старых вагонеток. Несколько раз обходя густой ельник, Марк сбивался с пути и, наконец, совсем потерял дорогу в девятый лагерь.
Пришлось идти через лес напрямую.
Пройти мимо лагеря он не мог: слева прижимала река, а территория девятого лагеря была очень большой, высокого леса на территории лагеря, по предположению Марка, так же, как и в других местах бывших лагерей, быть не должно.
Позже Марк узнал секрет того, почему на территории некоторых лагерей не росли высокие деревья.
Ничего мистического в этом не было.
После того, как лагеря были распущены и закрыты, местные жители, которых было до начала экологической катастрофы в этих краях немало, облюбовали лагеря под сенокосы. Трава на территории лагерей росла по пояс, а своих покосов у местного населения не хватало, кругом ведь был или лес, или непроходимые болота. Трава ежегодно выкашивалась, а вместе с ней и лесной молодняк, но Марк тогда еще не знал этого.
На территории бывшего девятого лагеря Марка застал вечер.
Идти дальше не было смысла.
Впереди по задуманному Марком маршруту были опасные топкие болота, заходить в которые в полусумраке позднего вечера было опасно для жизни.
Походив по лагерю и осмотрев неглубокий, но очень широкий каменный колодец, в котором раньше хранили продукты для заключенных, Марк решил лучше ночевать в лесу под густой елью, чем на территории лагеря.
Ельник встретил его почти полной темнотой.
Освещая себе дорогу фонариком, Марк нашел подходящую ель, наломал тонких еловых веток, выстелил постель, лег и выключил фонарь.
Только тут он вспомнил, что в дороге он не только ничего не ел, но и не пил.
Но ни есть ни пить почему-то не хотелось.
«Почему мне не хочется есть? — подумал про себя Марк. — Ведь я бы уже умирал сейчас с голоду, если бы раньше за весь этот нелегкий переход ничего бы не поел».
«Так действует молитва Иисусова и уединение. Ты сегодня читал молитву и ни с кем не пустословил, поэтому Бог напитал твою душу Своею силою, Своей энергией. Твоя душа сыта. А через сытость души сыто и тело. Поэтому твое тело не просит еды. Сегодня ничего не ешь, это принесет пользу твоей душе, а завтра утром поешь досыта. Есть один раз в сутки почти досыта — для тебя сейчас самый разумный режим питания. В земной жизни человек должен приучить себя питаться Духом Бога. За гробом ведь нет телесной пищи, но есть Бог. У тех, кто не приучил себя к питанию Богом при жизни души в теле, по смерти возникает чувство нестерпимого голода, которое будет частью тех мук, которые называют вечными».
«Значит, в Раю лишь те кто много молился, а остальные в аду?» — мысленно спросил Марк.
«Я не говорил тебе этого… (ответил мысленно на мысли Марка Ангел сопровождавший его) Пути Божии неисповедимы, но если призванный Богом к молитве человек не будет принуждать себя к молитве, то не сможет миновать он тех мук, о которых я сказал тебе, ведь чем больше Бог дает человеку, тем строже с него потом спросит. Это всегда так».
Сверху начал накапывать дождь.
Марк завернулся поплотнее в плащ-накидку.
«Выпей пятьдесят грамм спирта, это смирит тебя, согреет и придаст сил».
Марк сделал то, о чем слышал.
По телу пробежала приятная волна тепла.
«Сложно будет выспаться в таких условиях», — подумал про себя Марк.
Это была последняя его мысль в начинающейся ночи.
Марк мгновенно уснул и проспал как убитый всю ночь.
Утром у него был зверский аппетит, но съел он не больше, чем обычно съедал за один раз.
Марк поймал себя на мысли, что он провел не одну ночь в лесу, но пробыл в этом ельнике целую Вечность. Возвращаться в Большую Морзать не хотелось.
Марк включил планшет.
В двенадцати километрах севернее от него находилась Кулумлянская трасса, по которой транспорт не ходил около тридцати лет.
«Если выйти на нее, — подумал Марк, — то смогу спустя полдня пути без особых затруднений по полотну дороги выйти к бывшим полевым поселкам лесохимлаборатории, в этом поселке можно будет жить пока не закончатся продукты».
Марк через спутниковую связь отправил короткое сообщение жене: «Не беспокойся о мне, я думаю отдохнуть в лесу две недели. Вернусь — всё расскажу. Любящий тебя Марк», — после чего, не особо задумываясь о последствиях своего поступка, отключил питание полевого компьютера и решил про себя, что на все дни своего пребывания в лесу он не будет отвечать ни на чьи звонки и ни на чьи письменные сообщения. «В конце концов, у меня отпуск», — подумал Марк.
Марк вышел на территорию девятого лагеря, мысленно попрощался с ним и стал удаляться от Большой Морзати в сторону заброшенной Кулумлянской трассы.
Комментарии блокированы во избежание спама